юра мог бы стать воздушным гимнастом — так ловко он балансирует на грани, над пропастью, — и наверняка это подошло бы ему больше, чем учеба в академии и служба в органах. что угодно подошло бы юре больше; он уверен, что все вокруг думают точно так же. это стало понятно уже на вступительных экзаменах — юра не вписывался и приковывал к себе взгляды в плохом смысле, пока сам смотрел только на одного человека. на того, с кем потом жил в одной комнате, с кем делил все радости и горести, с кем на двоих одна тарелка, сигарета, бутылка и вообще все.

костя выделялся на вступительных: если с кем-то и общался, то только по делу, был глубоко в себе и идеально сдавал нормативы, кажется, даже лучше, чем требовалось. он тогда с юрой заговорил лишь раз — когда сказал, что, пацан, ты если поступить хочешь, стратегию смени, не возьмут же. юра тогда сказал, что все будет так, как должно быть, и, наверное, навсегда запомнил недоуменный костин взгляд в тот момент. больше они на протяжении всего поступления не общались и не сталкивались так, чтобы нос к носу, но юра все равно смотрел на костю и много думал. просто потому что костя отличался от других. странно, неуловимо, до конца не понятно чем — но все же отличался. юра не думал о поступлении, он думал об этом хмуром парне и о том, что все будет так, как должно быть.

было не страшно не поступить. юра бы только посмеялся, если бы так и случилось — все эти серьезные дядьки в форме просто чересчур закостенелые, не оценили по достоинству, взяли кого-то послабее, но послушнее, удобнее. так бы все и было, если бы юру не зачислили, и можно было бы вернуться домой или, чем черт не шутит, остаться здесь, заниматься всем что под руку подвернется, а потом поехать в другой город, а потом третий, пятый, десятый... но вот — юрина фамилия в списках на зачисление, и становится не менее смешно до момента, пока не сбривают волосы, потому что юрина прическа не вписывается в устав, и не заставляют все-таки вытащить сережку из уха. а потом снова становится смешно — когда юра после заселения видит перед собой костю. но смешно тепло так, по-доброму; у юры аж глаза загораются, переливаются от солнечного света, пробивающегося через окно.

он же говорил. все всегда случается так, как должно случиться. и это — еще один знак. юра в секунду тогда решил, что от кости он теперь никуда. захотелось подружиться так, что невидимыми оковами сковало грудную клетку и дышать стало практически невозможно. юра буквально задыхался от этой необходимости, когда сваливался на костю, будто бы снег на голову, и трындел ему в ухо обо всем и ни о чем. если юра вбил себе что-то в голову, то так тому и быть — и быть косте грому его другу, нравится ему это или нет.

юре захотелось отстраниться от кости только тогда, когда от его шуток стало не смешно, когда после сдачи очередных нормативов тянуло не хлопнуть по плечу и сказать «брат, ну ты ва-аще огонь!», а прижимать к себе поближе, пальцами зарываться в волосы и тыкаться носом в щеку. слишком это близко для здешнего антуража и людей. юра знал, что костя уже привык к нему такому — не врезал бы, как на первом курсе, и даже ничего против не сказал бы, скорее всего. но юре не хотелось искушать судьбу и себя заодно, юра старался вести себя более сдержанно, никуда при этом не деваясь. потому что ничего ведь не случилось, ничего не произошло — с чего бы дистанции появиться? а все-таки случилось. случилось то, что могло бы все испортить — костя стал нравиться гораздо сильнее, чем друг. сильнее, чем лучший друг.

одна отдушина — незнание костей латышского. юра мог вываливать ему все о своих чувствах, не думая о реакции, а потом переводить это в один из тысячи уже рассказанных анекдотов. однажды юра перевел по-настоящему: «поцеловать тебя хочу». это было на пьяную голову и, честно, юре было почти все равно, как костя это воспринял бы — пошутил уже однажды, попросив перед этим не бить по морде. костя не ударил, но сказал больше так не делать. юра и не делал. юра просто признался.

тем вечером все и началось. юрины ночные фантазии стали явью, а костя стал гораздо ближе. костя был везде: поцелуями на губах, солнечном сплетении, животе, горячим дыханием так близко, что хотелось скулить просто от того, что это правда, руками под одеждой, прикосновениями везде, где можно и нельзя представить, одновременно растерянным и жадным взглядом. самое главное — костя был чувствами за ребрами, сжимающими сердце так крепко, что оно чуть не лопалось под этим давлением. и юре не хотелось думать о том, что будет дальше.

он не лез к косте с разговорами, не пытался выяснить, что все происходящее значит для него, это казалось лишним и чем-то таким, что могло бы помешать, испортить все, на что юра старался не дышать. вместо этого он дышал косте в шею, когда они засыпали на одной узкой койке, вместо этого лез к нему, прижимая ладонь к низу его живота — срабатывало безотказно. юра просто наслаждался тем, что у них было.

а потом удар под дых —
все всегда оказывается так, как и должно.

костя сказал, что все должно закончиться. юра еще пару секунд смотрел на него, не моргая, а потом опустил взгляд себе под ноги и, тихо и криво рассмеявшись, согласился. «да, кость, да... я понимаю», — и кое-как все же нашел в себе силы посмотреть на грома, все еще чуть покачивая головой. конечно понимает. они не разговаривали о своих отношениях, но юра сам дал себе слово, что отойдет в сторону, если костя захочет все прекратить. думать об этом не хотелось — юра и не думал после такого молчаливого обещания. но жизнь заставила вспомнить. костя заставил вспомнить. а юра очень хотел быть хорошим другом и очень не хотел терять его.

костя выбрал нормальную, по меркам всех вокруг, жизнь, и юра не мог его осуждать. он и разозлился на костю всего раз — когда тот попытался втянуть юру в то же самое, пригласив на двойное свидание, где должна была быть танина подруга. юра смотрел на костю в упор, и хотелось кричать. хотелось толкнуть посильнее, мол, ты вообще нихрена не понимаешь, что ли?! юра знал — костя не понимает, потому что сам сумел выбраться, оставить все это несерьезное. пока костя считал все произошедшее между ними помутнением, баловством и чем угодно еще, юра не спал ночами, подолгу курил и иногда бил подушку. если бы все было так просто, если бы...

юра пытался знакомиться, общаться, и, наверное, с кем-нибудь у него могло бы что-то сложиться, если бы не одно «но». влюбленность в костю грома пустила корни так глубоко, что стала любовью и вырвать ее было никак. а может, это было возможно, но юре просто было жаль себя, ему и так больно, куда еще больше? лучше и продуктивнее было уйти в работу, а вне — отвлекаться за карточными играми, как раньше, и заполнять образовавшуюся в груди дыру чем-то высокоградусным. но не водкой, только не водкой — она сразу откидывала во времена учебы, а этого юра старался избегать всеми правдами и неправдами.

все стало немного проще, когда у кости родился сын. игорь. игорь, кажется, с самого первого дня был маленькой костиной копией — и юра погрузился в это. он часто заваливался домой к громам, чтобы посидеть и поиграть с еще совсем мелким игорем, невзирая на все танины фырканья. «руки чистые, я трезвый, что еще нужно?» у кости четко определились приоритеты: работа и семья, — а юре все так же нужен был друг. было смешно от мысли, что игорь просто слишком маленький, чтобы его послать, но вместе с тем юра уже был на опыте. к громам нужно лезть. приходить, отвлекать, увлекать.

несколько лет назад все перевернулось с ног на голову, и костя юру опередил. пришел сам, когда этого просто нельзя было ожидать. когда было не понятно, а стоит ли вообще теперь ждать. пришел и увлек так, что сил сопротивляться не было. юра не хотел наступать на те же грабли снова, но не смог противиться эмоциям и чувствам. он просто свалился в костины руки, надеясь, что костя не позволит упасть, но подсознательно будучи к этому готовым. даже если юра упадет и расшибется, это точно того стоит.

время идет, а костя не отпускает, и юра уже давно не думает о том, что такой исход возможен. потому что правило все то же: все всегда происходит так, как должно, а еще — потому что никому так сильно, как косте, юра не верит. у него и нет никого, кроме громов — связь с родителями практически потеряна, хоть и отзывается фантомным «так не должно быть» где-то в груди, а федя, хоть и друг, но никогда не был настолько близким. если бы не костя, они бы, наверное, и не дружили — не сошлись бы характерами.

с костей юра странным образом сходится. они совершенно разные, и для обоих это очевидно, но эта разность будто бы как в пазлах — как ни крути, а эти детали точно должны держаться вместе. вот и держатся.

держатся, когда юре нужны деньги. держатся, когда косте нужно что-то по работе — он ведь знает, что у юры связи по всему городу, к кому еще обращаться, если не к нему? держатся, когда сидят в отделе до ночи, заполняя документы. костя заполняет, а юра сидит рядом и практически засыпает, подпирая щеку рукой. они держатся за руки, когда оказываются в одной постели, и совсем не хотят их разжимать.

юра во сне перекатывается и сжимает простынь в кулаке. а потом просыпается от пронзившей руку судороги, но тут же жмурится от боли, мычит себе под нос и резко выдыхает, хватая себя же за запястье. когда становится чуть полегче, он раскрывает глаза и примерно понимает свое положение — посередине кровати. кости нет напротив, значит, его не будет и позади, а значит, он уже встал. давно ли? юра поворачивает голову и пытается сфокусировать взгляд на будильнике — десять минут восьмого. убийственно рано. юра бы поспал еще часа два, и он даже падает головой обратно на подушку, даже закрывает глаза, но мысль о том, что кости нет рядом, назойливой мухой летает в черепной коробке туда-сюда, и юре все же приходится встать. если он на чем-то зацикливается, то это все. успокоиться не получится.

по голове словно ударили чем-то тяжелым, но на деле же так сказывается недосып. юра трет глаза пострадавшей во сне рукой, поправляет сползающее белье второй и на пару секунд зависает возле прикрытой двери спальни, потому что после сна мозг плохо соображает: обе руки заняты, чем открыть дверь? но с этой задачей все-таки удается справиться, и вот юра практически не глядя идет до кухни, бесшумно переставляя босые ступни по прохладному деревянному полу.

пахнет маслом и помидорами. слишком светло. воздух покусывает голые плечи. юра обнимает сам себя одной рукой, щурится от солнца и чуть задирает голову, принюхиваясь — на кота похож. на кота похож он еще больше, когда ставит руки на стол, неосознанно чуть выгибаясь, и когда заговаривает — голос после сна звучит ниже, чем обычно, а слова лениво растягиваются, мажут по слуху и растекаются, как теплое варенье.

— приве-ет, а ты чего так подскочил?

юра странный — всегда говорит «привет» вместо «доброе утро», но костя еще страннее — юра знает его распорядок с утра и, принимая его во внимание, делает вывод, что костя встал как минимум минут сорок назад; а может, и того раньше.

что ж ты за человек, а?
одно знаю: мой, — в каких бы отношениях мы ни были.